Она умирала, а они украли её голос. Родные дочери спрятали очки и отключили телефон, чтобы мать не позвала ту, единственную, кого любила по-настоящему. Но в последнюю ночь, когда сёстры напились и уснули, иссохшая женщина доползла до прихожей, чтобы сделать один звонок, который разделит их жизнь на «до» и «после». То, что она прошептала в трубку
Всё началось с дождя. Он лупил по жестяным подоконникам старой хрущевки на улице Гоголя, превращая вечер в сплошную серую пелену. Вода хлестала по стёклам так, словно пыталась смыть с них невидимую грязь, накопившуюся за долгие годы.
В маленькой, пропахшей лекарствами комнате, стояла звенящая тишина, прерываемая лишь далекими раскатами грома и сиплым, булькающим дыханием женщины, лежащей на продавленном диване.
— Све… та… Позво-ни… — губы Елены Павловны едва шевелились. Голос был не громче шелеста сухих листьев, сорванных ветром с деревьев.
— Чего ты там бормочешь, Елена? — старшая, Анна, даже не повернула головы. Она сидела за столом, заваленном грязной посудой, и тупо смотрела в экран телефона, где застыл какой-то сериал. — Слышь, Рит, она опять за своё.
— А пусть бормочет, — отозвалась Маргарита, развалившись в кресле. Её грузное тело, обтянутое застиранным халатом, казалось частью этой убогой обстановки. — Может, быстрее успокоится.
— Светлане… — голос матери сорвался на хрип, перешедший в кашель, от которого затряслось всё её иссушенное болезнью тело. — Скажите… пусть придёт…
— Ой, да что ты привязалась к нам со своей Светланой! — взвизгнула Анна, резко обернувшись. Её глаза, маленькие и колючие, сверкнули злобой. — Нету её тут! В своей Европе загорает! Ей дела нет до матери!
— Она не загорает, — еле выговорила Елена Павловна, смаргивая слезу. — Она работает… У них зима сейчас… Внука растит.
— Ну и растит! И нечего нам тут мозги выносить! — подхватила Маргарита. — Мы с тобой сидим, как привязанные, последний кусок доедаем, а ты всё о ней думаешь!
Это была ложь. Ничего, кроме дешёвых круп и картошки, купленной на пенсию матери, они не ели. Свои копейки из химчистки, где работала Рита, и Аннины случайные заработки уходили на сигареты, дешёвое пиво для Риты и на «побаловать» Сёмку, сына Анны, которого та родила в восемнадцать лет от первого встречного шофера.
Елена Павловна закрыла глаза. Перед ней, сквозь мутную пелену боли, встала картина из прошлого. Вот она, еще крепкая сорокалетняя женщина, выходит замуж за вдовца с двумя девочками. Как она хотела дать им тепло!
Как покупала им одинаковые платья, водила в парк, пыталась научить их читать. Но они, как волчата, дичились, а потом и вовсе оскалились. А спустя шесть лет, когда врачи уже поставили ей крест, случилось чудо — родилась Светочка, её «поздняя радость». И тогда падчерицы превратились в тихих, но опасных врагов.
— Ты бы, мать, очки поискала, что ли, — вдруг миролюбиво предложила Анна, заметив, как Елена Павловна шарит дрожащей рукой по одеялу. — А то Светка твоя позвонит, а ты и не увидишь ничего.
— Где они? — в глазах умирающей мелькнула надежда.
— Да вон, на холодильнике в кухне лежали, — соврала Анна, кивнув Рите. Та понимающе усмехнулась. Очки лежали у Анны в кармане. Она специально забрала их три дня назад, когда мать в очередной раз попросила позвонить.
— Ты дай ей телефон, — сказала Рита. — Пусть хоть на кнопки понажимает. Глядишь, и отстанет.
Анна нехотя сунула в руку матери тяжелый, как чугунная гиря, смартфон. Елена Павловна поднесла его к самым глазам. Экран был темен. Она провела пальцем, но ничего не произошло. Она не знала, что он разряжен, что Анна уже вторую неделю не платит за интернет, экономя на всём, включая еду для больной.
— Не включается… — прошептала она, и в этом шепоте было столько отчаяния, что даже Рита, с её вечно пьяным безразличием, поёжилась.
— Аппарат старый, — отрезала Анна. — Всё, спи давай. Завтра, если связь появится, я сама ей наберу. Скажу, что ты тут помираешь. Довольна?
Они вышли в «зал», тесную комнатушку с огромным платяным шкафом и скрипучим диваном, где спала Рита. Анна закурила в форточку, пуская дым в шум дождя.
— Долго она ещё? — спросила она у сестры
— Врач в четверг приходил, сказал — дни. — Рита равнодушно пожала плечами и отхлебнула из горлышка дешевого портвейна. — Может, два-три дня.
— Значит, так, — Анна хищно прищурилась. — Светка чтобы ни сном ни духом. Если прознает — примчится. А ей тут делать нечего. Квартира наша. Мы тут прописаны, я с Сёмкой, ты. Мать, если что, не приходя в себя померла. Ясно?
— А как же… ну… по закону? — Рита была трусливее сестры.
— А что по закону? — Анна даже рассмеялась. — По закону — мы тоже дети! Удочерённые — те же родные. А Светка пусть у своего белоруса живёт. Ей и там хорошо. Если судиться начнёт — мы скажем, что мать её видеть не хотела, что она нас бросила, а мы ухаживали. Все свидетели — ты да я. Соседи? А что соседи? Они и не заходят к нам. Старуха Клавдия с первого этажа? Та вообще глухая.
План был прост и циничен. Похоронить по-тихому, не извещая родную дочь. Вступить в наследство через полгода. Анна даже прикидывала, как переклеит обои и пропишет в эту квартиру Сёмку, когда тот вернётся из армии.
А в это время Елена Павловна лежала в темноте. Она слышала их разговор сквозь тонкую стену. Каждое слово врезалось в её измученное сердце, как раскалённое клеймо. Не за себя было больно. За Свету. За её девочку, которую эти «дочери» лишают последнего прощания. Она попыталась встать. Опираясь на стену, кое-как доковыляла до двери. В глазах потемнело. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле.
— Ты куда? — на пороге выросла фигура Анны. — Ложись, мать. Не балуй.
— Телефон… — прохрипела Елена Павловна, хватая ртом воздух. — Прошу… дайте… я сама…
— Да нету связи! — рявкнула Анна и грубо, но почти бережно (чтоб не навредить раньше времени), завела её обратно в комнату и уложила. — Лежи, тебе говорят.
На следующий день дождь усилился. Город Зареченск будто вымер. Но одна пожилая женщина, Клавдия Степановна, всё же решилась выйти из дома. Ей нужно было купить хлеба и молока. Проходя мимо почты, она столкнулась с запыхавшейся Анной, которая покупала дешёвые сигареты.
— Нюра! — окликнула её Клавдия Степановна. — Как там Лена? Я ей звонила, а телефон не отвечает. Зайти хотела, да ноги совсем не идут.
Анна дёрнулась, как от пощёчины, но быстро взяла себя в руки. Лицо её расплылось в приторной улыбке, от которой у Клавдии Степановны почему-то заныли старые зубы.
— Ой, Клавдия Степановна, спит она всё больше. Врач сказал — покой нужен. А телефон я специально отключила, чтоб не трезвонил, не будил её.
— Ну, может, передать чего? Я пирожков испекла...
— Да не надо! — слишком резко оборвала Анна. — То есть, спасибо большое, но у нас всё есть. Вы не беспокойтесь, мы сами.
И она нырнула обратно в пелену дождя, оставив старушку в недоумении. Что-то здесь было не так, но Клавдия Степановна решила не лезть не в своё дело. Подумаешь, дочь заботится о покое матери. Что в этом странного?
А вечером сёстры, уставшие от собственного вранья и глухого сопротивления умирающей, которая всё ещё цеплялась за жизнь, напились. Портвейн кончился быстро, и Анна, матерясь, натянула куртку и сбегала в круглосуточный за добавкой.
Вернулась она мокрая до нитки, злая, но с двумя бутылками.
— За упокой души рабы Божьей Елены, — хихикнула Рита, разливая красную жидкость по гранёным стаканам.
— Цыц! — шикнула на неё Анна, но стакан взяла. — Рано ещё.
Они пили долго. Сначала молча, потом заговорили о будущем. Анна мечтала о евроремонте, Рита — о новой стиральной машине. Обе делили шкуру неубитого медведя, даже не задумываясь о том, что в соседней комнате человек готовится переступить черту, за которой уже нет ни ремонта, ни машин, ни этой убогой квартиры на улице Гоголя.
К полуночи сёстры вырубились. Рита рухнула лицом в подушку на диване, даже не раздевшись. Анна, сидя за столом, уронила голову на сложенные руки и захрапела.
Телефон её, новенький, купленный на последние материны деньги, лежал тут же, на столе. Рядом валялись очки Елены Павловны — Анна сегодня специально достала их из кармана и положила на видное место, чтобы утром, если мать очнётся, снова соврать: «Да вот же они, тут и лежали».
В комнате матери было тихо. Только дождь барабанил по стеклу, да где-то далеко погромыхивал гром. Елена Павловна не спала. Она ждала этого часа трое суток.
Ждала, когда сёстры напьются и уснут крепким сном, продиктованным не усталостью, а алкоголем.
Она слышала их пьяные разговоры сквозь стену. Слышала, как они делили её комнату, её шкаф, её жизнь. И в ней, в этой иссохшей, почти уже неживой оболочке, вдруг вспыхнул огонь. Не гнев, не обида — отчаяние. Отчаяние матери, которую лишают последнего права — права попрощаться с ребёнком.
Она спустила ноги с дивана. Пол показался ледяным, хотя в комнате было душно. Каждый шаг отдавался в позвоночнике такой болью, что темнело в глазах. Но она ползла. Цеплялась за стену, за дверной косяк, за воздух. В прихожей было темно, только из «зала» пробивалась узкая полоска света от забытого торшера.
Она увидела их. Спящих. Чужих. Тех, кого когда-то, взяла за руки и пообещала любить. Тех, кто отплатил ей предательством и равнодушием.
На столе лежал телефон. Её очки — рядом.
Дрожащей рукой Елена Павловна нашарила очки, нацепила на нос. Мир обрёл резкость. Она взяла телефон. Пальцы, скрюченные артритом, с трудом набирали знакомый номер. Тот самый, который она помнила лучше, чем дату своего рождения. Номер Светланы.
— Мама? — голос в трубке был сонным, встревоженным. — Мама, это ты? Что случилось? У тебя голос странный...
Елена Павловна прикрыла глаза. Как же давно она не слышала этого голоса! Месяц? Неделю? Анна говорила, что Света не звонила. Но, может, звонила? Может, Анна просто не давала ей трубку, не говорила, что мать при смерти?
— Светочка... — прошептала она, прижимая трубку к губам, чтобы сёстры не проснулись. — Доченька... Слушай меня... Запомни всё, что я скажу...
— Мама, что случилось? Ты где? Почему шёпотом?
— Я дома, дочка. Я умираю. Сегодня или завтра. Они не давали мне позвонить. Очки спрятали, телефон отключили. Хотели, чтобы ты не приехала. Квартиру себе забрать хотели.
В трубке повисла тишина. Потом Света всхлипнула.
— Мамочка... Я вылетаю первым же рейсом. Только держись! Я сейчас, я позвоню соседям, я «скорую» вызову...
— Нет, дочка. Не надо. Поздно. Врач сказал — дни. Я это чувствую. Но я должна была сказать тебе самое главное. То, что они не знают. То, что никто не знает.
Елена Павловна перевела дух. В горле клокотало, сердце билось где-то в висках. Она знала, что эти минуты — последние. Что силы уходят с каждым словом.
— Под кроватью, Света. В моей комнате. Там половица шатается. Под ней — железная коробка из-под конфет. В ней документы. На квартиру. И завещание.
— Завещание? — Света всхлипнула. — Мама, не надо о завещании...
— Надо, дочка. Я всё оформила пять лет назад, когда ездила в область лечиться. Тайком от них. Квартира записана на тебя. Одну тебя. Я знала, что они сделают всё, чтобы ты ничего не получила. Но я, дура старая, надеялась, что до этого не дойдёт. Думала, одумаются. Не одумались.
Из «зала» донёсся храп. Рита перевернулась на другой бок, и Елена Павловна замерла, прижимая трубку к груди. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всей квартире.
— Мама, я всё поняла. Я приеду. Я завтра же приеду. Только ты держись!
— Не могу, Света. Прости меня. За всё прости. Что не уберегла тебя от них. Что оставляю тебе эту боль. Но ты сильная. Ты справишься.
— Мамочка, не говори так! Я тебя люблю! Слышишь? Я тебя очень люблю!
— И я тебя, доченька. Моя поздняя радость. Моя единственная...
Голос Елены Павловны оборвался. Она ещё силилась что-то сказать, но горло сдавил спазм, и трубка выскользнула из ослабевших пальцев. Упала на пол с глухим стуком.
В «зале» кто-то завозился. Анна подняла голову, мутным взглядом обвела комнату.
— Чего шумите? — пробормотала она и снова уронила голову на руки.
Елена Павловна сидела на полу в прихожей, прислонившись спиной к стене. Телефон валялся рядом, и из него доносился далёкий, приглушённый голос Светы:
— Мама! Мама, ты слышишь меня? Мамочка, не молчи! Я сейчас! Мама!
Но Елена Павловна уже не слышала. Она смотрела на дверь, ведущую на лестничную клетку, и улыбалась. Она сделала это. Она успела. Теперь её девочка приедет. Теперь справедливость восторжествует. Даже если она этого уже не увидит.
Последняя мысль, промелькнувшая в её угасающем сознании, была о том, как Света войдёт в эту квартиру. Как найдёт коробку под половицей. Как прочитает завещание. И как сёстры, проспавшие своё счастье, будут смотреть на неё пустыми, ненавидящими глазами.
Дождь за окном стих так же внезапно, как начался три дня назад. В наступившей тишине было слышно, как где-то далеко, на вокзале, прогудел ночной поезд. Тот самый, на который Света успеет купить билет. Тот самый, который привезёт её домой.
Елена Павловна закрыла глаза. В последний раз вздохнула. И тихо, никого не потревожив, ушла туда, где нет ни боли, ни предательства, ни жадных до чужого добра дочерей.
Утром Анна проснулась первой. Голова гудела, во рту было сухо. Она потянулась, хрустнула шеей и вдруг увидела на пороге «зала» неподвижную фигуру матери, сидящую у стены.
— Твою мать! — выдохнула она, вскакивая. — Рита! Рита, вставай!
Они подбежали, наклонились. Елена Павловна была холодна. Рядом валялся Аннин телефон. И очки.
— Телефон... — прошептала Рита, бледнея. — Она же звонила! Смотри, экран горит!
Анна схватила телефон. На экране высветился номер Светланы. Последний звонок длился двенадцать минут. Двенадцать минут, пока они, пьяные в стельку, спали без задних ног.
— Она всё рассказала, — медленно, с ужасом в голосе проговорила Анна. — Всё рассказала, дрянь старая.
— И что нам теперь делать? — Рита затряслась. — Светка приедет! Она заявление в полицию напишет! Нас посадят!
— Заткнись! — рявкнула Анна. — Никого не посадят. Мы ничего не делали. Мы ухаживали. Мы были рядом. А она сама... сама нашла телефон. Мало ли что наговорила на прощание?
Но обе они знали: это конец. Не уголовный — моральный. Конец их планам, их надеждам на халявную квартиру. Потому что через несколько часов в эту дверь позвонит та, которую они так старательно вычеркнули из жизни матери. Та, которой мать прошептала в трубку самое главное. Та, чья рука теперь крепко сжимает билет на поезд до Зареченска.
А в квартире на улице Гоголя всё замерло в ожидании. Рита тупо смотрела в стену, перебирая в голове варианты оправданий. Анна лихорадочно соображала, можно ли уничтожить запись звонка в телефоне.
И только мёртвая женщина, сидящая у стены в прихожей, больше ни о чём не волновалась. Она улыбалась. Потому что знала: её голос услышали. Её последнюю волю исполнят. И та, единственная, кого она любила по-настоящему, всё получит.
Даже после смерти материнская любовь нашла способ пробиться сквозь стены, ложь и предательство. Прошептала в ночной трубке то, что разделит жизнь на «до» и «после». И «после» теперь будет совсем другим. Таким, каким его задумала та, кто умела любить по-настоящему.
Чтобы получать уведомления о новых историях, подпишись на нашего бота Историй в тг
Поделитесь записью с друзьями
Посмотреть ещё 5 фотографий
Porsche 911 Diablo Nero
Посмотреть ещё 9 фотографий
Классификация мотоциклов
Посмотреть ещё 5 фотографий
Креативные новогодние идеи
Следующая запись: Забеременела от турка, пока муж был на работе. В 23 года наконец-то устроилась на серьезную работу ...
Лучшие публикации