Мы в социальных сетях:

О нас | Помощь | Реклама

© 2008-2025 Фотострана

Реклама
Получить
Поделитесь записью с друзьями
Всё будет хорошо!
Всё будет хорошо!
:) КРЫСЁНОК ЛУКА
Мужик уберёг крысенка от кота, он и вообразить не мог что спустя время зверек убережёт его от голода.

Случилось зимой 1942 года. Ветер, пронизанный пеплом разрушенных домов, выл в щелях окон, словно раненый зверь. По обледеневшим улицам шатались люди, похожие на тени: глаза запали, щеки ввалились, а шаги были неуверенными, будто душа уже покинула тела, оставив лишь оболочку, цепляющуюся за жизнь. В этом мире, где время измерялось граммами хлеба, а надежда — каплями теплого чая, жил дедушка Ефим.

Раньше он был мастером на все руки — его маленькая мастерская на углу Садовой улицы славилась тем, что даже потускневшие ножи возвращались к жизни, обретая остроту бритвы. Горожане приходили к нему с улыбками, принося в обмен буханку ржаного хлеба или банку варенья. Ефим любил свою работу: как нож ложился в ладонь, как сталь пела под точильным камнем, как глаза людей загорались, когда они видели, что старая вещь снова служит верой и правдой. Но война оборвала привычный ритм. Сначала исчезли клиенты, потом — хлеб, а затем и само понятие «завтра».

Когда в городе перестали ходить трамваи, а в магазинах осталась лишь пыль, Ефим продолжал принимать заказы. Только теперь за работу не платили деньгами. «Дедушка, у нас только картошка…» — шептали женщины, стыдливо пряча пустые мешки. Он кивал, точил ножи, а потом уходил, надеясь, что в ответ на доброту ему предложат чашку бульона. Но чаще дверь закрывалась перед ним, а из-за спины доносился детский плач — голод не щадил никого. Иногда, возвращаясь домой, он находил на пороге кусок промерзшего хлеба, завернутый в газету. Тогда он плакал, сидя на ледяной лавке, и шептал: «Спасибо, соседи… Спасибо, что не забыли».

Дни шли. Ефим продал всё, что мог: часы с гравировкой «Сыну от отца», шерстяное одеяло, подаренное женой в день свадьбы, даже фотографию, где они стояли молодыми у Невы. Последней осталась коробка с отцовскими инструментами — точильным камнем, напильниками, маленькими щипцами. Но продать их значило отказаться от себя самого. «Пусть лучше голод убьет, чем я стану чужим», — решил он, пряча коробку под половицу.

Однажды утром, собираясь на рынок, чтобы расстаться с единственной теплой рубашкой, Ефим услышал тихий писк. Сначала подумал — галлюцинация: голод часто дарил слуховые обманы. Но звук повторился, прерывистый, как последний вздох. На лестничной площадке, в углу, где скапливалась ледяная корка, дрожала кошка. Ее шерсть слиплась в колтуны, а глаза горели диким страхом. Увидев человека, она метнулась вниз по ступеням, оставив после себя едва различимый комочек.

Ефим опустился на колени. Там, на полу, лежала крыса. Ее бока едва вздымались, а рядом пищал крошечный детеныш, цепляясь лапками за мертвую мать. «Защищала своего», — прошептал дед, и в горле встал ком. Он поднял малыша, согрел ладонями, а потом спрятал за пазуху, к сердцу. «Ты теперь мой», — сказал он, и впервые за месяц почувствовал, что не один.

Дома он устроил крысенку лежанку из тряпок, назвал его Лукой — в честь старого друга, погибшего под Шлиссельбургом. Лука быстро освоился: носился по кухне, вынюхивая крошки, а ночью укладывался спать в карман старого пиджака Ефима. Дед учил его трюкам: «Лука, монета!» — и кидал потускневшую пуговицу. Мышонок бежал, цеплял зубами, но чаще всего прятал «добычу» под половицу. «Ну и хитрец», — смеялся Ефим, хотя смех выдавался хриплым, как скрип ржавых ворот. Иногда, когда силы покидали, он ложился на скрипучую кровать и рассказывал Луке истории о войне 1914 года, о том, как прадед ловил рыбу в Неве, как в городе звучали гармошки. «Ты слышишь, Лука? Вот так пели…» — и запевал дрожащим голосом, пока глаза не слипались.

Но зима неумолимо сжимала кольцо. В январе Ефим продал последние книги, в феврале — материну брошку. А когда март принес с собой ледяной дождь, он понял: силы на исходе. Хлебный паек сократили до 125 граммов, и даже их не хватало. Лука уходил на целые дни, возвращаясь с пустыми лапками. Однажды дед, дрожа от слабости, поймал его у двери: «Куда, Лука? Не бросай…» — но мышонок выскользнул в щель, оставив на ладони тепло своих крохотных усов.

Два дня Ефим лежал в полутьме, считая трещины на потолке. На третий утром что-то ткнулось в щеку. Лука сидел на груди, а в зубах держал серебряную монету. Она блестела, как капля лунного света, с портретом императора Николая II. «Откуда ты…» — дед замер, не веря глазам. Собрав последние силы, он оделся, спрятал монету в носок, и пошел к Соломону, бывшему антиквару, чья лавка теперь превратилась в притон для обмена «невыносимыми» вещами.

— Это подлинник, — Соломон поднес монету к слабому свету керосинки. — Но я дам за нее килограмм гречки. Или ты хочешь мяса?
— Гречку, — прохрипел Ефим. — И еще… не говорите никому.
— Молчу как могила, — старик вздохнул. — Хотя могилы сейчас всех хватает.

Гречка спасла его. Он варил кашу, добавляя в нее воду, чтобы хватило на месяц, и каждый день откладывал горстку в тайник для Луки. Но мышонок приносил всё больше: медные пуговицы с генеральских мундиров, серебряную ложку, даже старинный медальон. Однажды Ефим увидел, как Лука тащит к дому осколок зеркала — наверное, решил, что хозяину нужно увидеть, как он худеет. «Спасибо, друг», — прошептал дед, гладя его по спинке, и впервые за долгое время почувствовал, что может плакать от счастья.

Весной он начал делиться. Нес кусок хлеба бабушке Марфе, которая ухаживала за ее внуком-инвалидом, оставлял крупу у двери молодой матери с грудным ребенком. «Продал старые штаны», — улыбался он, но глаза выдавали: в них горел огонек, который голод не смог потушить.

Но война не прощает. В мае 1943-го над городом разорвалась бомба. Дом Ефима рухнул, как карточный домик. Он успел вытащить только Луку, спрятав его в пиджак, а потом бежал через завалы, чувствуя, как сердце колотится в висках. В эвакуации, в холодном бараке под Челябинском, он потерял крысенка. Может, тот выскользнул в щель, может, погиб под обломками. Ефим искал его неделями, звал в пустые улицы: «Лука! Монета!» — но ответом был лишь ветер.

После войны он вернулся в город, но дом восстановить не смог. Снова стал точить ножи, но теперь клиенты платили деньгами, а не хлебом. Иногда, в тишине мастерской, он выкладывал на стол серебряные монеты — те самые, что принес Лука, — и говорил им: «Вы — не вы, а он — жив».

Годы шли. Ефим состарился, но каждую зиму, когда метель выла за окном, он зажигал свечу и рассказывал внукам историю о серой крысе, которая умела любить. «Она спасла меня не едой, — шептал он, — а верой в то, что даже в аду есть свет».

И когда в 1975-м дедушка ушел, его похоронили с монетой в кармане — той самой, первой. А на могиле, среди цветов, кто-то положил маленькую серебряную пуговицу.

Люди говорили, что это ветер занес. Но те, кто знал правду, улыбались. Ведь некоторые истории — как серебряный шепот над Невой — не умирают. Они живут в тех, кто помнит.

*инет
:) КРЫСЁНОК ЛУКА.Мужик уберёг крысенка от кота, он и вообразить не мог что спустя время зверек ...
Рейтинг записи:
5,5 - 18 отзывов
Нравится17
Поделитесь записью с друзьями
Ирина Ирина
Душевная история.

Следующая запись: :)

Лучшие публикации
Наверх